Новости недели

понедельник, 7 ноября 2011 г.

Толковый словарь опечаток…

Не важно, кто опечатался или оговорился, ибо единственный автор опечаток — сама жизнь. Опечатки говорят о нашем прошлом, современности и бли­жайшем будущем.



Минаков Михаил.
Толковый словарь опечаток, слов живаго суржика бытия.


Оговорки по Фрейду и опечатки по Минакову единственные вестники ис­тины, способные прорваться сквозь лживую запутанность современности и тем самым не допустить повторения Вавилонской истории. Толковый Словарь Опечаток, Слов Живаго Суржика Бытия зовет жить, невзирая на орфографию и орфоэпию, держимову и обронзование, уркаину и соври­менность. Этот смелый эксперимент учит тому, что где-то там, под грязной простыней повседневности, бьют источники адамисткого языка, коему нет грамматики и в лексике которого нет злов. Прорываясь с опечатками в наш мир, открывшееся потаенное может здорово испортить кровь хуль­туре саркастическим смехом над ее святынями.

В этой книге собраны опечатки, попавшиеся автору на глаза в газетах и книгах, подслушанные в чужих разговорах, набранные им же в спешке на бескрайних полях компьютерного экрана. Не важно, кто опечатался или оговорился, ибо единственный автор опечаток — сама жизнь. Опечатки говорят о нашем недалеком прошлом, подручной современности и бли­жайшем будущем. Они уже предсказали нам нашу судьбу, а мы уже не поняли их предсказание. Или только готовимся не понять эти известия о новых радостях, бедах, мирах, войнах, узлах истории и распутицах лично­го. Пусть этот словарь будет гимном славной молниеносной жизни опеча­ток и вящей правде адамитского суржика во веки веков!

Страгедия — (предисловие постсоветской эры) при­нятая под одобрительный гомон большинства стратегия, це­ленаправленно ведущая к трагедии, катастрофе или гибели.
Страгедия — это план, ведущий к уничтожению тех, кто верит в поставленную цель. Одним из ярчайших примеров стра­гедии была политика Перестройки СССР. Планирование, не самая сильная сторона Советов, не привело коммунистов к построению «социализма с человеческим лицом». Насмеш­ка истории состоит в том, что Перестройка погубила страну именно в тот момент, когда в ней захотелось жить. Методы, казалось, были адекватны целям, а вера «прорабов Пере­стройки» явно манила к себе подавляющее большинство граждан, однако путь истории пролегал в сторону распа­да государства, атомизации общества, преждевременного ухода со сцены интеллигенции, ранней смерти нескольких поколений, раскола Церкви и разрушения традиционных идентичностей.
На этом история страгедии не закончилась. Новыми приме­рами страгедии становятся «розбудова» евроатлантической Украины и восстановление величия суверенно-демократи­ческой России.
Украинское государство гонит страну в трипольскую трип­перно-прилипчивую трясину новой памяти, одурманивает шаманским камланием о своей европейскости и выжигает в своей истории все, что выжило в советской геенне. Укра­инские земли, взращенные посполитыми и крестьянами, собранные царями и генсеками, разные и неповторимые Подолия и Новороссия, Галиция и Слобожанщина, Волынь и Донбасс, Полесье и Полтавщина исчезают как культурные феномены, уплощаются, становятся бескрайним плацом для парадов ряженных казачков. Страгедия Украины — держав­ное изгнание из дома своей истории и географии, безысход­ное кочевье в поля нацидеологического беспамятства, кото­рое у нас беспричинно называют Европой.
И Россия гонима своим государством. Проклятие погон и мундиров лежит на ее судьбе. Все еще великая, но стара­тельно самоунижаемая страна не разгибается из поклонения Левиафану, богу земному, сменившему ипостась Абадонны красного террора на лик Мамоны — демона денег. Спесь и последовательное «нечуяние под собою страны» — извечные качества российской страгедии. Нарциссическая самоизо­ляция, изобретение врагов и банальная лень — это те осо­бенности российского общества, которые вновь да сызнова превращают русских людей в биомассу для лепки новых ис­торических узлов Левиафановых щупалец.
Гомерическая трата ресурсов, вкладываемых постсоветски­ми национальными государствами в создание своих «на­ций», забавна своей бессмысленностью. Но именно в бес­смысленности секрет их бесовской привлекательности и страгедийной успешности. Наша эпоха как будто повторяет одну и ту же шутку: планируем одно, а достигаем обратного. Виктор Черномырдин, конгениальный оратор нашего вре­мени, проговорился, как приговорил: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Нет ничего страшнее запланированной, хорошо продуман­ной и стратегически выверенной трагедии. Кажется, сам разум мстит нам за неуважение к себе. Он говорит нам: «Вы применяете рациональные средства для достижения ирра­циональных целей? Готовьтесь к беде!» Правда, эта месть стоит самому разуму не меньше, чем нам, сирым. С каждой страгедией все меньше тех, кто в него верит.
Наша страгедия — окончательное и бесповоротное слияние ума и горя, воли блага и дела зла…

Соврименность— основная ткань истории, осно­ванная на переплетениях лжи и страха, порожденных людь­ми и для людей…
Уркаина — (бесконечно частая опечатка) разрыв сов­рименности, междучасье, в котором казацкому роду нет пе­реводу до такой степени, что хождение за зипунами стано­вится обыденным делом.
Уркаина — эпоха, которую порождает прорыв всего запрет­ного из преисподней подсознания соврименности. В какой-то момент в человеке — вечном поле боя культуры и дикос­ти — держит верх сущность урки, с наслаждением рушащая устои и традиции. В эту эпоху правители-временщики видят в государстве источник исключительно своего наслаждения, интеллигенты молятся на Иуду, ученые плодят мифы, писа­тели горды списанными текстами, простаки дурят обманщи­ков, гэбэшники требуют реабилитации замордованных ими людей, правозащитники алкают человеческих жертвоприно­шений, а жулики страдают от неравной конкуренции с чи­новниками и милицейскими. То, что долго копилось в под­земельях совести соврименников, внезапно прорывается в общественную жизнь, находит своеобразное удовольствие в нарушении заповедей, и созидает Уркаину.
Уркаина краткосрочна. Каждый человек, урка или нет, ве­рит, что она должна скоро кончиться. Благодаря этим ожи­даниям Уркаина длится долго: достаточно, чтобы пожалеть о соврименности и пожелать ее всем сердцем. Став желанной, Уркаина становится соврименностью, а история возвраща­ется в свои права и вершит свое дело.
Уркаина — одно из имен межвременья; и каждый раз, про­рываясь из задушевной сечи на простор истории, она длится все дольше и дольше…
Струкдура — (из лексикона профессиональных руко­водителей) бессмысленно, но неуничтожимо существующий порядок общежития человеков…

Уникакальность — истинное имя прилагательное нации.
Слово «уникакальность» возникло как поправка «оранжево­го» эпитета к слову «нация». Скачек слогов проговаривается об отсутствии реальных определений у национального или расового бытия. Величайшая ложь пророчества этой опечат­ки о национальной особенности открывается в отсутствии у оной каких-либо качеств: все нации одинаково никакие. Они существуют только благодаря нашей вере в свою уни­кальность, а без оной оказываются пустопорожними. Ибо бытийно нации отсутствуют; присутствуют же только люди.
Уникакальная атрибуция группы намекает нам на онтологи­чески проблематичный статус таких сущностей, как раса, нация или класс. Жизнь будто просит помнить, что обоб­щение условно, и нет нужды плодить сущности. — Дай Бог устроить достойное существование тому, что есть на самом деле.
Не верьте данайцам, называющим свои дары уникальными!..

Нациоанальность — безликая сила, превращаю­щая сокровища культуры в отстойник уникакальности.
Нациоанальность задает ритм идеологическому и полити­ческому мышлению в трайбалистические периоды истории. В эпоху, когда племенные особенности становятся главными чертами самоопределения человека, в права вступает сила, которая подчиняет себе людей, общество и культуру. Все, что не подчиняется этой силе, или подчиняется, но сомни­тельно и с оговорками, должно быть уничтожено. Однако убить можно отдельного человека — с культурой все слож­нее. Нациоанальность выбирает самый эффективный путь культурного уничтожения. Она загаживает все, что не отда­ется ей раз и навсегда.
Простые радости человека, такие как вкусная еда или кра­сивая одежда, в какой-то момент внезапно превращают­ся в национальное достояние. Вдруг для человека, в силу своего этнокультурного происхождения, вареник с мясом оказывается volens nolens вкуснее пельменя, а вышиванка дороже смокинга. Вареник и вышиванка становятся сим­волом племенной принадлежности. Изо всех жизненных интересов, забота о своей этноуникальности превращается в главную задачу, высасывающую из человека все его силы и управляющую всеми его чаяниями. Именно в этом акте отдавания силе племенного все, составлявшее богатство жизни, подвергается жестокому и бессмысленному деле­нию на свое-совсем-свое и некогда-свое-но-теперь-чужое. Нациоаналаьность превращает вышиванку в униформу, вкус маминых щей в лекало обязательного меню, говор деда в держимову, а всечеловеческого Спасителя — в «племенного Христа».
Все, попавшее в пасть духа племени, но не отдавшееся ему без остатка, выбрасывается вовне изгаженным, через нациоанус…

Незавидимость — независимость государства,
основанная на идеологической, политической и социально-экономической беспощадности к гражданам своей страны.
Незавидно положение граждан, чьи государства нацелены на непрестанное усиление своей независимости. Логика не­завидимости основана на наборе верований, по которым граждане должны отказаться от своих прав во имя независи­мости государства. Безопасность и неприкосновенность государственной независимости становятся главенствую­щими задачами, довлеющими над интересами общества. Во имя независимости жертвуются многообразие культур и идеологий, личные интересы и приоритеты групп, общее прошлое и частное будущее.
Незавидное бесправие граждан нравится многим. Держа­вая логика государственнического мышления указывает на то обстоятельство, что твое бесправие — священная жертва
во имя Закона, а отказ от своей судьбы — дар будущему
Державы. Такой жертвователь лишает себя достоинства и
взамен требует одного: чтобы достоинства лишались и дру­гие. Ибо нет муки горше, чем видеть свободных людей рядом с
собой, когда сам лишил себя воли.
Незавидимость — это безальтернативно-святое условие существования государства и нежити граждан.

Сотрубничество — (соврименное понятие между­народной политики) сотрудничество в сфере транспорти­ровки нефти и газа.
Сотрубничество является основным видом международной тополитики. Страсть к черному и голубому золоту определя­ет палитру оттенков нынешнего мира. Черно-синяя эстетика правит бал и в геополитике, и в интригах районного масш­таба. Черный цвет обещает неминуемую экологическую ка­тастрофу — планетарный судный день, а синий учит тому, что конца лучше ждать в наркотическом сплине на диване гламурного флэта. Север и Юг, Восток и Запад наконец-то встретились и слились в едином потоке сотрубничества.
Сотрубничество преодолело границы, железно-бумажные занавесы и визовые режимы. Трубы любви, как верно пел Пол Маккартни, объединили мир. Раскидав паутину трубо- проводов, человечество превратилось в огромный геологи­ческий организм перераспределения химических элементов на планете и в близлежащем космосе. Раньше мы смотрели в трубы на Вселенную, теперь сливаем в них — ее.
Сбылось предсказание философов о перерождении чело­вечества в планетарное существо. Но кто же думал, что тем самым его делу настанет труба?..
Миморандум — соглашение сторон, достигнутое благодаря взаимному непониманию.
Дипломаты кичатся умением договариваться. Однако за этой бравадой скрыт тот факт, что достигнутые соглашения осно­ваны на взаимном обмане. Рассматривая предложения друг друга, переговорщики правомерно ищут в них подвох. Текс­ты договоров парадоксальны — они являются воплощением взаимного обмана, кодом намеренного и культивируемого взаимонепонимания. После подписания очередного дого­вора каждая сторона возвращается в полной уверенности, что обманула своих противников-партнеров. По справедли­вости, дипломаты должны были бы гордиться умением до­стигать соглашений без взаимного согласия.
Соглашения, основанные на взаимонепонимании, тем не менее, сослужили свою службу человечеству: они создава­ли прекрасную основу для новых войн и мирных договоров. Так, в миморандумах дипломаты, эти практики недогово­ренностей, фиксируют парадоксальные соглашения, достиг­нутые благодаря взаимному непониманию.
Герменевты веками пытались разобраться в природе исти­ны, препарируя понимание и взаимопонимание. Воздвиг­нув идол Окончательного и Полного Понимания Истины, они надеялись сначала уразуметь Библию, а потом, разоча­ровавшись, пытались разобраться хотя бы во взаимопони­мании автора, текста и читателя. Коммуникативные фило­софы в последние десятилетия мечтали преодолеть вражду между людьми и неизменную разделенность человечества, выстраивая такие процедуры общения, которые бы немину­емо вели ко взаимности. Эти процедуры обоюдной честнос­ти должны были стать альтернативой логике миморандумов. Но что-то в природе человека противится философам-фан­тазерам и поддерживает дипломатов-реалистов.
Миморандум бьет точно в цель: настоящего согласия между людьми можно достичь лишь взаимным обманом.
Элимита — элита, состоящая из прошедших жесточай­ший отбор представителей лимиты.
Тараканья жизнеспособность и посконная пассионарность элимиты позволила ей из презираемого сословия обезрод­ненных крестьян стать апостолами агрикультуры в постсоци­алистических мегаполисах. Они пришли на смену безличной брежневской номенклатуре и дали начало элитам 90-х. Воз­главив орды сельской молодежи, переселяющейся в города, элимита на время оказалась у кормила власти восточноев­ропейских стран.
Стиль элимиты эклектичен. Он спокойно объединяет мер­седес и лапотный оберег, кокаин и картофельный само­гон, панамский паспорт и почвенническое кредо. Прочным стержнем элимитского стиля, легко объединяющим гламур и традицию, является ненависть к городу и его цивилизации. Элимита — это феномен конфликта агрикультурного челове­чества с урбанистической цивилизацией.
Полем битвы элимиты с объектом ненависти являются ме­гаполисы. В Киеве, например, элимита строит так, будто мстит коренным горожанам: под нож идут парки и детские площадки, центральные площади превращаются в крыши супермаркетов, привычный городской ландшафт теряет вменяемые очертания, покрывшись прыщами сарайно-
небоскребных куполов. Уничтожение парка — это акт подав­ленного воспоминания о сельском рае, где сад вишневый возле хаты, где жирные хрущи, где дочки готовят ужин… Во имя забвения о потерянном сельском рае элимита приносит в жертву чахлые городские скверы. Детские площадки ста­новятся стройплощадками вполне закономерно: элимита не верит, что в городах могут быть дети. Площади, являясь средоточием городского стиля жизни, подвергаются пла­номерному унижению. Свежепоставленные этногламурные памятники, новые политически выдержанные названия и точки потакания тотальному алкоголизму оккупируют пло­щади, загаживая их так, что горожанин теряет любое жела­ние приближаться к этому месту. Так, в наших мегаполисах стиль сосуществования происходит более от села, нежели от города.
Создав невыносимую атмосферу, элимита устремилась прочь из города в маленькие пригороды. Потеряв в этой миграции некоторый политический вес, они и оттуда мстят цивилизации. Нежась в перестроенных цековоских дачах, они поддерживают в строительстве державы своих детей —
борщуазию (см. ниже). Они верят, что их величие не за го­рами: незавидимый улей разрастается, нужда во всеблагой державой матке становится все очевиднее, а перспектива ее прихода все реальнее. При этом элимита куда здоровее бор­щуазии в отношении национальной идентичности: элимита —
тутейшие, и идеологические конструкции сложнее муравей­ника им непонятны.
Нет ничего страшнее крестьянина, лишенного ежедневной борьбы с природой. Его высвобожденная энергия приобре­тает угрожающую силу и может привести к крушению и без того тонкой пленки восточнославянской цивилизации.

Кумопомрачение — тип политической рацио­нальности, характерный для Украины.
Атомизация общества, начавшаяся в светлые годы Пере­стройки как аллергия на коммунистический коллективизм, прогрессирует. И элимита, и борщуазия пережили травма­тический опыт 90-х, когда выживали наглейшие. Частью этого опыта стало понимание того, что во многом успех зави­сит от верности ближних; иные качества человека не так уж и важны. Своеобразным ритуалом принесения клятвы вер­ности друг другу стало крещение детей: аграрная ценность потомства считалась залогом соблюдения присяги. При этом церковный антураж — пустая ритуальность. Цель кумо-кре­щения — не вовлечение отроков и отроковиц в веру Хрис­тову, а освящение кумовства. Кумопомрачение — жалкий ответ на вызовы цепной реакции всеобщего распада.
Справедливости ради нужно отметить, что элементы кумо­помрачения встречаются и во многих других странах, прак­тикующих кумовство. Однако у нас этот феномен стал осно­вополагающим фактором соития публичного и приватного в кумохиазме приватности и публичности. Сама политика вдруг стала нуждаться в кумовьях. И если среднеазиатский парламент структурирован в соответствии с племенным ус­тройством страны, то украинская Рада отражает систему кумо-родства. Политики, в публичном пространстве прина­длежащие к враждующим партиям, удерживают единство политической системы в тени личных отношений. Понимание сути кумопомрачения — это единственный способ разобрать­ся в непроницаемом хитросплетении украинской политики. Истинный борщуа бьет кумовством по разобщенности, без­дорожью и разгильдяйству!

Демонкратия — форма государства, основанная на признании источником власти народа и его демонов.
Демократия, столь привлекательная в своем идеале, в
реальности оказывается демонкратией. В ней Левиафана монархии меняют на бесов помельче — демонов человечес­кой справедливости, равенства и братства. Справедливость
сгубила больше людей, чем своеволие самодержцев.
Равенство покалечило больше судеб, чем сословные
привилегии. А братство развратило людей сильнее снобизма и
чинопочитания. Оказалось, что в присутствии Левиафана
человек еще может удерживать свою моральную целост­ность перед лицом единого врага. В то время как сонм мелких
бесов неодолим для простого человека. Демонкратия,
питающаяся от лучших надежд человека, крепка и устойчива.
История не раз даровала человечеству рыцарей, желавших одолеть и Левиафана, и мелких державных бесов. Такими были и Петр Кропоткин, и Нестор Махно. Эти рыцарствен­ные пророки пытались изгнать демонов государства из
человеческого общества. Они мечтали о добром соседстве людей без политического бесовства. В своем демоноборст-ве они слишком верили в людей. Их пророческая оптика упускала из виду наличие в человеке, на ряду с добрыми и злых начал. Без демонического присмотра человеческое зло
становилось слишком сильным, неотличимым от державно­го. Увы, анархизм так и не стал благодатной альтернативой
демонкратии.
Демонкратия — это когда народу воздается по его вере.
Точнее, по вере в его демонов…

Имберия — евразийская империя как воплощение азиопской мечты…

Хворум — минимальное количество людей, необходи­мое для принятия худшего из всех возможных решений…

Хультура — (субъектообъект соврименности) состоя-
ние культуры, основным способом творчества которой
является халтура.
Хультура процветает в соврименности и творит перегной, на котором, хирея, цветет соврименность. Хультура, как и вторая природа, порождена полубогом Прометеем.
Впрочем, рождение хультуры связано с его небожественной
половиной: когда герой умыкнул сокровище богов, одним
людям он подарил огонь, а другим, кого пугал жар пламени, дал пепел. Неизвестно, кому он принес большее благо, по-
скольку имеющие огонь почти вымерли от последовавшего гнева богов, а хультурные люди выжили. Так оно и повелось в истории.
Творческий потенциал хультуры является результатом взаи­модействия изначального противоречия: с одной стороны, хультурщик делает все тяп-ляп, а, с другой стороны, халтура, благодаря своему дэффекту, вполне удовлетворяет потреб­ности и запросы людей. Нынешнее процветание Китая с его недоделками и откровенным браком основано на очень высокой экономической хультуре. Украинская политика представляет собой тип развитой политической хультуры, где смешение приватного интереса и публичных инструмен­тов приводят к принятию неисполняемых официальных ре­шений и неукоснительному выполнению намеков. В любой модели хультуры творец искренне уважает мастерство, но не видит причин самому становится мастером. Даже професси­онализм выглядит тут излишеством. Хультурному человеку не интересен мир, его устройство, его прошлое и будущее; его интересует мирок, в котором он живет и намеревается жить и дальше. За пределами мирка все само собой обра­зуется.
Хультурный человек искренне верит, что в случае имитации, со временем, хультура превратится в культуру. Ибо обещано хультурным людям: из пепла возгорится пламя!..

Держимова — (младогогольянское понятие) держа­вая страсть к уничтожению языков, выраженная в идеологи­ческой максиме всесторонней защиты единственного госу­дарственного языка.
По своей сути, держимова — это одна из легитимных в наше время форм ненависти человека к человеку. Держимова, развивающаяся от ненависти индивидуальной к ненависти групповой, постепенно превращается в установление го­сударственного контроля над индивидом: язык трактуется субъектом права, имеющим приоритет над правами челове­ка. Как одна из форм державости, держимова проявляется в форме законодательно закрепленного единственного «го­сударственного» языка, являющегося институтом контроля над способом и формой мысли человека даже там, где сда­вались классические тоталитарные системы — в интимности ласк, языке молитвы и укоров совести. Если нацист Гитлер и коммунист Сталин по собственной недалекости пытались контролировать смысл высказываний, то гениальные про­роки дежимовы контролируют язык. Ибо истинная власть и главная задача держимовы в том, чтобы приучить граждан подчиняться идеологическим установлениям государства, определяющим внутреннюю, интимную, сокровенную и ра­нее недоступную державе жизнь человека.
Момент слияния личной ненависти и державой полити­ки в держимове весьма поучителен для вящего понимания хультуры. Чиновники, хранящие тайное знание недееспо­собности государства и недоумевающие, почему она все-таки продолжает существовать, всеми способами питают тайное незнание толпы, хультуру, которое сплачивает их в гонении на языки и народы. Хультурное единство достав­ляет удовольствие от преследования и радость от разруше­ния, которые составляют основу политэстетической валюты соврименности. Даже метафоры держимов пестрят интим­но-эстетическими словесами: «соловьиная» держимова противостоит «собачьему» языку, «родная речь» — инород­ной, «язык настоящей культуры» — диалектам отсталости и т.д. Жандарм Держиморда выглядит жалким пенсионером в очереди за перерасчетом госмилостыни в сравнении с робо­копом Держимовой.
Держимова — это хультурная форма уничтожения инако­мыслия, инакокультурия и диалектов с языками, в числе ко­торых и «государственный» язык, обреченный на роковую ненависть к себе за свой исключительный статус…

Предедки — (один из важнейших предметов хультуро­логических изысканий, предмет заботы профессиональных украинцев, великороссов, сионистов и прочих) представле­ние об особо давних предках: поиск нашей связи с древни­ми является лучшим средством незнания и неуважения близкой —
вчерашней — истории.
Забота о предедках является симптомом бегства от личного и семейного прошлого. Деды и отцы, их подвиги и преступ­ления, интересуют нас все меньше. Оптика нашей памяти настроена на работу с трипольцами, укроруссами, арата­ми, гардариками и прочими валютными древностями. А вот дела тридцати-, пятидесяти-, а то и семидесятилетней дав­ности прячутся как от себя, так и от общества. Разве только служба госбезопасности поучит, как о них писать. История своей семьи и общины вдруг становится чуждой, она тракту­ется исключительно в рамках державой идеологии, а иссле­дованиями ее занимаются историки в штатском. Дела дедов, отцов и нас самих «при Советах» оказываются неважными, нестоящими упоминания и обсуждения. Такая политика бес­памятства нуждается в соблазнительных предедках.
Иллюзорное возможно только на придуманном прошлом. Бегство от недавнего прошлого свершается в придуманную древность. Чем дальше время истока, тем менее значимо то, что делал тот или иной человек в 1935/55/85 году. Бегство от недавнего — своего, родного — прошлого напрямую связано с тем, что несколько поколений упорно вытесняют из памя­ти все, что может поставить под сомнение их сегодняшний статус. Такое впечатление, что нынешние властители и их подданные чрезвычайно неуверенны в своем прошлом «до распада Союза», прячутся от уколов совести в фантастике Триполья, Араты и Украины-Руси.
Мы — потомки славных предедков: их слава — наша гарантия вечного возвращения из забытья в беспамятство…

Обронзование — целедействие педагогики, на­правленной на «воспитание-из-личности» чего бы то ни было, что будет угодно властителю: искреннего патриота, пламенного коммуниста, здорового националиста, самоот­верженного гражданина, прирожденного убийцы, челове­колюбивого благодетеля и т.д.
С древнейших времен человечество пребывает в тисках педагогического искуса, страшнейшего беса, сумевшего сокрыться от ока составителей самых подробных средне­вековых демоноканонов. Этот бес будто alter ego ангела об­разования: построишь школу — и он тут же станет директо­ром; только возведешь стены университета — он станет у руля приемной комиссии; едва упорядочишь систему всеобщего просвещения — и он возглавит профильное министерство. Фраза Френсиса Бэкона о неразрывности знания и власти указывает нам на смысл этого искуса: вести других, тех, кто зависит от тебя, значит идти по лезвию бритвы. Каждый шаг по нему кромсает учителя, его сопротивляемость искушению защитить ведомых, и вместе с тем подчинить их своей вере, уменьшается. Так учителя надевают на живые души учени­ков бронзовые латы, которые слишком часто оказываются тисками обронзования.
Великий сакразматик Бернард Шоу предупреждал: «Бойтесь ложного знания! Оно страшнее невежества». Обронзование как раз и является тем процессом познания, который разбав­ляет чистый спирт знания водопроводной водой амбициоз­ности, болотной жижей скуки и кока-колой зависимости. Выполняя просветительскую миссию, обронзование приучает людей знать не до конца и думать по лекалу.
Обронзование, по своей сути, является дидактическим про­цессом уничтожения живой личности, самостоятельности в детях и критичности во взрослых. Обронзование протекает как оккупация клеток живой ткани личности молекулами воспитательной бронзы. Всякий раз, когда вы слышите «ме­талл в голосе» учителя, вещающего об истине, знайте: в этот момент еще несколько бронзовых тяжей сковали пучок жи­вых эонов в ученических душах.
Обронзование — алхимический процесс сотворения небла­городного металла из живой души.

Акамедия — единственно возможный способ самоор­ганизации познающего разума по эту сторону Эльбы.
Акамедия — истинное имя восточноевропейского универси­тета. Акамедия, завершающая работу над продуктом систе­мы обронзования, является одновременно и местом рожде­ния соврименности, и цехом, производящим специалистов по ее обслуживанию, и территорией ее хультурологического исследования. Эта имитация европейских университета и академии направлена исключительно на обронзование, она выдавливает из своих рядов любого мало-мальски пригод­ного к исследовательской практике преподавателя и иссле­дователя, готового преподавать. Соврименность держит­ся на принципиальном незнании своего жизненного мира и преподавании истин этого незнания. Для ее цельности и воспроизводства очень важно сохранить непонимание той действительности, в которой она существует.
Акамедия — кузница кадров для тополитики и хультуры. Акамедически обронзованные люди с радостью населяют соврименность и придают ее дэффективности особый шарм и привлекательность.
Акамедия — это место, откуда страгедия кажется поистине забавной.

Хламур — блеск пустоты общепринятых канонов в эпоху массового потребления.
Когда Платон писал о людях пещеры, судящих о солнце по теням, он писал о гламуре. После него несколько тысяч лет люди стеснялись гламура, хоть и были покорны его ослепи­тельности. Однако во времена всеобщего потребления стес­нение прошло — и гламур стал навязчиво доступным; он стал хламуром.
Повсеместное потребление всеми органами осязания поро­дило ситуацию, когда эстетика стала ненужным излишест­вом, позволительным лишь рабам вкуса. Эстетика держала людей в напряжении между полюсами прекрасного и воз­вышенного. Она безапелляционно требовала вкушения, переживания и оценивания. Однако рыночная демократия и технологичное производство освободили человечество от тирании вкуса. В промежутке между полюсами эстетики нашлась точка баланса красиво-доступности и покоя. Тут нет места для гения, порывов и страданий. Хламуру не надо ни творцов, ни ценителей. Тут нет места и для жизни — ее прыщей и припухлостей, жидкостей и слизей, запашков и пованиваний, выпуклостей и бесформенности. Наоборот, навязчивость, трафаретность и нарочитость блестящего кис­лотно-щелочного баланса (читай, усредненности) превра­щают творения в хлам. Агрессивная доступность хламура сделала его демократию тотальной и безальтернативной.
Тени блестящего хламура окрасили стены платоновской пещеры в пастельные уютные тона: тут мы, Улиссы соври­менности, находимся в точке совпадения палат Цирцеи и ее свинарника.

Антрацид — неиспользование людьми права на само­защиту от посяганий хозяев жизни.
Тонну угля оценивают количеством погибших шахтеров. Что заставляет смелых, сильных, ничего и никого не боящихся мужиков идти под землю и отдавать свою жизнь за куски угля? Почему они позволяют убивать себя то томно-астма­тическим, то геенно-мгновенным антрацидным способом? По-моему, логика их действий та же, что и у крестьян времен Голодомора.
Голод и болезни крестьян в 1932-33годах стали следствием их послушности. Здоровые мужчины и женщины, за десять лет до этого смело сражавшиеся за свои селения с оружием в руках против всех войск мира, позволили лишить себя еды, имущества и достоинства. Они предпочли поедать своих де­тей, идти на сделку с красным дьяволом или тихо гибнуть от голода, чем действовать тем способом, который считали нормальным всего десятилетие назад. Их роковая послуш­ность развязала руки кремлевскому горцу с его украинскими товарищами.
Антрацид — результат какой-то особенной неуловимой тру­сости, основанной на жутком неуничтожимом гене рабо­лепства и послушности. В этом антрацидном гене заложено, что если кто-то объявил себя хозяином — не доказал, а все­го лишь заявил вслух, нагло и беспардонно — то этот кто-то получает всю полноту наших прав в собственное владение. До того момента, пока сами хозяева не обмолвятся, что сомневаются в своем хозяйском статусе, тонну угля будут оценивать в шахтерских, центнер зерна — в крестьянских, газетный разворот — в журналистских, а томик стихов — в поэтовских жизнях.
История учит, что у нас право на самозащиту должно быть не неотъемлемым, а несамоотдаваемым правом…

Репутат — известный человек, чья репутация не может быть уничтожена, ибо она зиждется на его депутатском ман­дате, высоком чине или швейцарском счете…

Геневрал — особое моральное состояние человека, публично сообщающего заведомую ложь, которую называ­ют «официальным сообщением».
Говорят, «положение обязывает». Геневралов это положение обязывает врать. На публичном языке это вранье называют «официальной позицией». Казалось бы, ну нанимают же все службы себе пресс-секретарей, специалистов по неправде, —
оставьте вранье им. Но нет — погонная интоксикация делает из служащего люда служак-геневралов, для которых их кон­торская принадлежность определяет видение истины.
Слово «геневрал» пришло из лексики сотрудников Минис­терства обороны, встречающихся с представителями об­щественности. Но геневральство золотопогонниками не ограничивается, оно касается и высших чиновников, и поли­тиков, пребывающих в полной уверенности, что нельзя ос­таваться людьми во время отправления своих официальных функций. Геневрал — пример служебного самоотчуждения человека ради институционных целей. Какая-то служебная магия заставляет его не быть собой.
Геневрал врет, по-настоящему не понимая причин и целей своего поступка. Если бы он знал, ради чего врет, то навер­няка предпочел бы быть честным человеком…

Генерат — высшая ступень интеллектуального развития человека, отдавшегося армии как радикальной форме неса­мостоятельного способа жизни.
Дегенерация — проблема, которая может коснуться всех. Но что-то особенное происходит в последнее столетие именно с военными. Вместо блестящих, подтянутых и образован­ных офицеров все больше встречаются теперь типы с «печа­тию порока на лице» — то в болотно-пятнистых балахонах, скрывающих пивное пузо и дряблые мышцы, то в униформе потешных войск, с сусальным сиянием наград, оттеняющих блеск жадных глаз. И та печать — не их вина: отцы, как вид­но, не отрывались от вина. Но почему именно они так успеш­ны в армии? Почему стремятся туда?
А, сдается мне, ответ таков: Армия стала убежищем для гене­ратов из общественного человеколюбия — кормим в мирное время неспособных вояк, чтоб в военное время они погнали нас в бой на убой…

Фаллософ — любитель мудрости, который слишком буквально воспринимает связь философии с любовью.
Изначально истолковав философию как мужское дело, фи­лософы тяготели к софоложеству. Недобитая философским образованием витальность выпрямляла самую утонченно-извивистую диалектику на путь поклонения фаллосу в обличии то великой оси Мирового Разума, то высшей точки трансцендентального синтеза апперцепции, то самовозбу­димости Абсолютного Духа, то продуктивности труда. Пола­гая мужеское начало в основу философии, заложили и вер­тикальную траекторию ее истории. Оттого-то любая попытка отказаться от фаллоцентризма в философских поисках не­избежно ведет к аналитической импотенции и безразличию к истине.
Настоящий принцип фаллософа состоит в том, что желание обладать истиной важнее самой истины.

Мужикант — славянский менестрель.
Пифагор сформулировал правило, что музыка облагоражи­вает души. Может, это правило срабатывает только в Среди­земноморье? У нас в Гиперборее музыканты четко делятся на пифагорейцев и мужланов. Тонкие души облагоражива­ющихся мастеров не выносят морозов и переселяются то в Пьемонт, то на Потомак. Вокруг же остаются закаленные му­жики от музыки, лабухи-мужиканты. Настоящий резонанс в их грубых душах вызывает звон наполненных граненых ста­канов, что выливается в сентиментальный шансон или гром литавр, задающих ритм солдатскому маршу.
Только бесстрашие их джазовых медитаций дарует нашим мужикантам право именоваться служителями муз…

Еврожа — (милицейско-антропологическое) лицо евро­пейской национальности…Лицо — не только зеркало души; на нем, сколь ни брейся, колосятся корни твоей культуры…

Горезонт — запредельное искушение лучшим, уводя­щее от хорошего.
Воистину, лучшее враг хорошего. Желание улучшить насто­ящее, расти, двигаться вверх по лестнице, добиваться успеха —
это вехи на пути к горезонту. Линия горезонта представляет собой нечто влекущее и соблазнительное, издалека кажу­щееся лучшим. Однако при движении к нему мы убежда­емся, что оставленное место было гораздо более славным, родным, удобным.
Горезонт и манит, и обманывает. Его недостижимость —
лучшее средство вовлечь и простецов, и важных мужей в бегство за горем. Если в чем-то человечество и едино, так это в страсти ухудшать свое положение. Если дьявола назвали тем, кто делает добро, желая зла, то человек — это тот, кто достигает горя, желая лучшего.
Человек — кузнец своего несчастья в такой же мере, как и счастья…

Злово — в речи это комбинация звуков, ограниченная молчанием, а на письме это сонм символов меж двух про­белов, которые в обоих случаях содержат некий смысл, про­буждающий в людях их злое начало.
Слова живут людьми и для людей. В людях уживаются од­новременно добро и зло. Человек — это компромисс двух противоположных сил, компромисс вынужденный и неус­тойчивый. Слова напрямую связаны с противоборствующи­ми полюсами в человеке, проистекают из них и зовут к ним. И в этих связях особым роем прямо из ада душ человеческих летят злова.
Злова подобны желто-черным шершням. Они жалят много и часто. Единожды произнесенные, они гнездятся в памяти и жалят душу в самые неудобные моменты. Они звучат по-разному, но в них всегда слышен шелест осиных крыльев и бульканье нерастраченной яри. Чтобы приглушить их при­знаки, злова произносятся громко и рвано. Под прикрытием крика они врываются в головы и впрыскивают яд разобще­ния в беззащитный гипофиз. Отравленный человек видит в других лишь зло, коим оправдывает и свои собственные злодеяния. Постепенно человек, оставленный один на один со своей болью и желанием поделится нею с другими, пре­вращается в сплошное осиное гнездо.
Чтобы извести проклятых тварей из гнезд озлобленных го­лов, нужен опытный врачеватель-экзорцист, знающий, что зло в людях, а не словах…

Мараль — мораль, использование которой окончатель­но загрязняет источники доброго в людях…

Характеррористика — документ массового уничтожения…
Оборзение — (жанр гормональной журналистики) корыстно-пристрастное обозрение событий в СМИ…

Футбог — олицетворение Божества и Провидения для массы наших соврименников…

Ультимат — язык тополитиков…

Уневреиситет — научно-образовательное учреж­дение, доступ к которому закрыт согражданам из запретных групп.
В нашем прошлом и настоящем университеты — места науки
и образования лишь для тех, кто прошел отбор по прин-
ципу «свой – чужой». Примером служат гласные и тайные ограничения на вступление в ВУЗы евреев времен Империи и УССР. Эти ограничения, пока не столь очевидные, есть и сейчас; боюсь, их не изживут и в будущем. Сама природа нашей акамедии, вероятно, требует, чтобы даже ее невысо­кое качество образования было желаемым, взыскуемым и дефицитным. И недоступным для неподдающихся идеоло­гической ассимиляции.
Изначальная стратегия укоренения университетов в русском мире была нацелена на решение задач государственной этнокультурной политики. Меняются названия государств и университетов, а стратегия остается неизменной. Подлей­шая зависимость университетов от державости и их единс­твенное по-настоящему выполняемое задание ассимиляции превращают места научной коллегиальности из образова­тельного рая в круги чистилища. Тем самым, создавая все больше оскорбленных в самом средостении своей идентич­ности интеллектуалов, они провоцируют наступление ада уркаин, революций и воен. Социалистическая революция и гражданская война в начале ХХ века показали, как больно мстят униженные абитуриенты и отвергнутые студенты-отличники. В нашей акамедии Вергилии и Беатриче приемной комиссии принимают участие только в тех Дантах, у которых все в по­рядке с идентичностью, произношением и пятой графой в генокоде…

Извранное — редакторское творчество, основанное на совмещении самостоятельных текстов в одной книге.
Подготовка книг, носящих титул «Избранное», — это от-
дельный жанр редакторского искусства. Причастность к
избранному подчас превращает редакторов в диктаторов и становится настоящим источником их вдохновения — скорее цензорского, чем собственно редакторского. Подобранные на чужой вкус, нелепо всунутые в один томик, творения, часто пронзительно одинокие и несовместимые ни с чем другим, теряют свою особенность, меняют контекст и приоб­ретают чужое звучание. Редактируемая избранность плохо влияет на произведения искусства.
Не так страшна смерть поэта, как посмертное издание его избранных сочинений…

Аванхард — весомость (вплоть до невыносимости) миссии впередиидущих.
Тяготы пребывания в авангарде движущихся масс хорошо известны нам и из собственного опыта, и из литературы. От­веты на вопросы впереди идущих давали до нас и будут да­вать после. Вот только в стороне, без ответа остался вопрос о том, всегда ли нужно идти впереди и вести за собой? Мо­жет, иногда важнее быть первым, кто призовет остановить­ся, чтоб посмотреть, а не стоит ли жить там, где ты и так уже находишься?
Последнее столетие наш мир пребывал в идиотическом ко­чевье. Наши деды, отцы и мы жили и по сей час живем в пос­тоянной среде призывов, вторящих зову горезонта, идти то в научно-обоснованный коммунизм, то в мифическую Евро­пу, то в очень Северную Атлантику, то в легендарный восста­новленный Союз. Может, пора аванхарду взять на себя еще более сложную роль и остановить движение?
Пришла пора брать на себя невыносимую роль пионеров восстанавления мира нашей оседлости тут и теперь. Не для внешнего «блезиру», не для болельщиков Евро-2012, не для комиссаров красного или синего цвета, не для генералов
четырехгранной звезды, а для самих себя…

Нанука — академический стиль соврименной науки…
Искомина — неприятное ощущение, возникшее в результате очередного знакомства с банальностью истины.
Иные истины вызывают оскомину. Поиск правды начинает­ся так славно, так обнадеживающе, так захватывающе. Но
разоблачение искомого зачастую приносит не удовольствие, а разочарование — и не глубокое, страдающее и трагичес­кое, а так, мелочное и поверхностное. Как оказалось, правда банальна и, нередко, невзрачна. А если опыт узнавания не­взрачности истины повторяется, то у человека вырабатыва­ется по отношению к ней устойчивая искомина.
Бернард Шоу первым заметил, что многие истины начина­лись как кощунство. Но он умолчал о том, что большинство из них закончились банальностью…



Минаков Михаил.
Толковый словарь опечаток, слов живаго суржика бытия. – Киев: Цех,
2008. — 140 с.

Целиком книгу можно скачать здесь
Фото автора. 
ISBN 978-966-97025-0-0




Комментариев нет:

Отправить комментарий